Гудочник (Мицкевич; Бенедиктов)
Translated from Polish by Владимир Григорьевич Бенедиктов
Что это за дедушка — весь как лунь седой,С длинной, вплоть до пояса, белой бородой?Вот его два хлопчика под руки ведут.Мимо поля нашего все втроём идут.
Старец по струнам пилить, подпевая в лад;В дудочки из пёрышек хлопчики дудят.«Слушай! — старцу крикнул я. — Гей! Завороти!Вот сюда — к пригорку-то! Благо по пути!
Ишь, у нас тут игрище: празднуем посев.Вот гудок и кстати тут, дудки и припев.Всем с тобой поделимся, — будем пировать!И село близёхонько: есть где ночевать».
И старик приблизился, отдал всем поклон,Там, где борозда идёт, сел тут с краю он;По бокам два хлопчика сели и глядят,Как тут люди сельские душу веселят.
Бубны и пищалки тут входят в пыл игры;Из сухого дерева зажжены костры;Мёд пьют люди старые; пляшут группы дев;Праздника значение: уродись посев!
Вдруг пищалки смолкли; бубны не бубнят;От костров отпрянули и гурьбой спешатСтарцы, парни, девушки, друг за другом вследК старому гудочнику: «Здравствуй! Здравствуй, дед!
Видеть гостя милого кстати довелось.Рады! Издалёка, чай, Бог тебя принёс?Обогрейся, дедушка! Вот у нас огни!А устал, умаялся — ляг да отдохни!»
Повели к огню его: дедушка пошёл;Посадили старого за дерновый стол —В середине сходбища — к сытному куску:«Вот покушай, дедушка, да испей медку!
Вот ведь и гудок с тобой, и две дудки тут!Сам-третей взыграй-ка нам, коль тебе не в труд,И, твоей наполнивши пустоту сумы,Молвим вашей милости и „спасибо“ мы».
«Ну, так смирно! Слушайте!» — дед проговорилИ, всплеснув ладонями, «смирно!» повторил.«Коль хотите, детушки, я сыграю вам…Эх! Да что ж сыграть-то мне?» — «Что изволишь сам».
И гудок схвативши свой, дед в себя втянулКружку мёду доброго; хлопцам подмигнул;Те взялись за дудочки; он и заскрипел,Подал тон, наладились; вот он и запел:
«Шёл я, шёл вдоль Немана по всему течению,Шёл от поля до поля, медленно шагаючи:Шёл от лесу до лесу, от сельца к селению,Песенки заветные всюду распеваючи.
Пел я — сотни слушали тут ушей расправленных,Но меня не поняли; с тайною печалию,При слезах проглоченных, вздохах мной подавленных,Видел я, что надобно отправляться далее.
Кто бы понял песнь мою, тот бы верно сжалилсяНад моей глубокою, тайною печалию,И со мной он вместе бы всплакнул, запечалился;Я же и остался б тут: не пошёл бы далее».
Смолк старик, и прежде он, чем опять запел,Зорко всю окружную местность оглядел,И в одну всё сторону наконец глядитНеподвижно, пристально… Кто же там стоит?
Кто? Пастушка милая там венок плетёт;Стебли то совьёт она, то их разовьёт;Юноша вблизи стоит — верно, милый друг:Свитые цветы берёт он у ней из рук.
Кротость и спокойствие на её челе.Скромно очи ясные клонятся к земле, —И не весела она, да и не грустна,Только в мысль какую-то вся погружена.
Как на травке видимо зыблется пушок,И тогда, как веявший стихнул ветерок,Так покровы лёгкие у неё чуть-чутьНа груди колышутся, хоть спокойна грудь.
Вот из-за покровов тех ветвь она взялаДерева какого-то, взор свой навелаНа листы поблеклые и потом сейчасВетку ту отбросила, словно рассердясь;
Отвернула голову; будто вдруг бежатьПокусясь, шаг сделала — и стоит опять,Кверху, в небо синее устремив глаза.Глядь! Лицо огнём горит, на зрачке — слеза.
А гудочник всё молчит, лишь порой слегкаЗвонких струн касается верного гудка;Взор меж тем направил он на пастушкин лик,И, казалось, взор его в сердце ей проник.
Вновь играть собрался он, крякнул, посмотрел,Мёду доброй кружкою грудь свою согрел;Хлопцам подмигнул опять: те готовы. ВотПодан тон, наладились, — и старик поёт:
«Для кого, скажи, свиваешьТы венок из алых роз?Ты счастливца увенчаешь,Но — кого? Реши вопрос!
Кто тебе по сердцу? Знаешь?Он! — решила та вопрос.Для него ты и свиваешьСвой венок из алых роз.
Одного ты увенчаешь,А другой-то перенёсСколько мук любви — ты знаешь —Без венка из алых роз.
Коль страдальца повстречаешь —Встреть его хоть парой слёз!Ведь его не увенчаешьТы венком из алых роз».
Кончил. — За суждение сходка принялась.Утверждали, будто бы на селе у насКто-то пел ту песенку в старые года,Только уж не помнилось — кто? да и когда?
Старец, вновь молчание силясь водворить:«Детушки! Послушайте! — начал говорить. —Я скажу, та песенка пета кем была.Чуть ли не из вашего родом он села.
Посещая некогда чуждые края,Был во время странствия в Королевце я,И туда же странник вдруг из Литвы приплыл:Родом он из этих же мест, я знаю, был.
Грустной не поведал он тайны никому,По какому поводу грустно так ему.От своих товарищей отделясь потом,Он не возвращался уж в свой родимый дом.
Часто я видал его — утром на зареИль при свете месяца о ночной пореСред полей блуждающим, или на пескеБерега приморского, в той же всё тоске.
Как скала порою он, стоя скал в рядуВ непогоду лютую, в дождь, на холоду,Мрачный, свои жалобы ветру лишь вверял,Слёзы ж уносил его моря бурный вал.
Я к нему приблизился: строгий вид храня.Он не отодвинулся, вижу, от меня.Не сказал ни слова я, — только взял гудок,Да и стал наигрывать и запел как мог.
Вижу: слёзы брызнули у него из глаз:Он кивнул мне: песня-то по душе пришлась;Взял мою он руку тут, стиснул — и потомВместе уж мы плакали — он и я — вдвоём.
Познакомясь более, с ним сошёлся я;Мы взаимно сблизились, стали мы друзья.По своей привычке он больше всё молчал,И ему нередко я тем же отвечал.
Наконец, измученный долгою тоской,Явно стал сближаться он с гробовой доской.Я ему и другом был, и слугой, как мог;Я его в болезни той нянчил и берёг.
Угасал он медленно. Раз меня призвалК ложу бедный мученик: „Чувствую, — сказал, —Что моим страданиям наступил конец.Буди воля Божие! Отпусти, Творец!
Согрешил в едином я, что напрасно жил;Жизнью ж отдельною я не дорожилИ без сожаления оставляю свет.Я для света этого умер с давних лет.
С той поры, как сам себя из страны роднойЯ изгнав, задвинулся этих скал стеной —Перестал в глазах моих мир существовать:Жизнь в воспоминаньях лишь мог я сознавать.
Я за то, что верен ты до конца мне был(Так он, пожимая мне руку, говорил),Хоть вознаградить тебя не могу, — но радНыне передать тебе всё, чем я богат.
Знаешь ты ту песенку, что я пел порой,Слёзно выражая в ней горький жребий мой?Помнишь ты слова её? Помнишь голос, тон?Тот напев — несчастного задушевный стон!
С кипарисной веткою у меня притомЕсть тесьма из локона женского: в земномМире сем имущество тут и всё моё!Всё возьми, — и песню ту: изучи её!
И ступай вдоль Немана! Может, в той странеВстретишь ту, которую не видать уж мне.Спой ей эту песенку: угодишь, авось!Покажи и ветку ей: тронешь, чай, до слёз.
Чай, вознаградит тебя, примет в дом на час:Молви ей“… И взор его, помутясь, угас.Имя ж Богоматери на устах егоЗамерло неконченным… Больше ничего
Не успел он высказать, недостало сил, —Руку умирающий к сердцу приложил,Палец указательный направляя свойВ сторону, в которую всё смотрел живой».
И замолк гудочник тут, а кругом искалВзорами пастушки он; сам же доставалВетку ту заветную… Но — пастушки нет!Скрылась за толпой она: тщетно смотрит дед.
Вдруг мелькнул покров её, взвитый ветерком.Лик к глазам приложенным был закрыт платком.Вёл её тут под руку кто-то из чужих:Вот и за селом они! Не видать уж их!
Подбежали к месту все, где старик сидел.«Чтобы это значило?» — всякий знать хотел.Старец не ответствовал, — сам ли он не зналИль, быть может, знаючи, от людей скрывал.