БВ 1915; ЛП 2009 (СО)

Как-то, полночью тоскливой, я вникал, устав, лениво,Меж томов старинных, странных, в смысл трактата одногоПо отвергнутой науке и, сквозь сон, услышал звуки,Вдруг услышал смутно стуки, — стук у входа моего.«Это — гость, — пробормотал я, — там, у входа моего,Гость и больше ничего».

Ах, мне помнится так ясно, был декабрь и час ненастный,Был, как призрак, — отблеск красный от камина моего.Ждал зари я в нетерпенье, в книгах тщетно утешеньеМнил найти, в ту ночь мученья — ночь без той, зовут когоСветлым именем: «Ленора!» Шепчут ангелы его,На земле же — нет его!

Грустный, шелковый, не резкий шорох алой занавескиМучил, полнил странным страхом, что не знал я до того.Чтоб смирить в себе биенья сердца, долго повтореньяЯ твердил: «То — посещенье просто друга одного»,Повторял: «То — посещенье, поздно, друга одного,Друга, больше ничего».

Наконец, спокойный внешне, я на стук сказал поспешней:«Сэр иль мистрис, извините, что молчал я до того.Дело в том, что задремал я, и не сразу расслыхал я,Слабый стук не разобрал я, — стук у входа моего».Говоря, открыл я настежь двери дома моего:Тьма, и больше ничего.

И, смотря во мрак глубокий, долго ждал я, одинокий,Полный грез, что ведать смертным не давалось до того.Все безмолвно было снова, тьма вокруг была сурова,Раздалось одно лишь слово: шепчут ангелы его.Я шепнул: «Ленора»; эхо — повторило мне его,Эхо, больше ничего.

Лишь вернулся я несмело (вся душа во мне горела),Вскоре вновь я стук услышал, и сильней, чем до того.Но сказал я: «Это ставней ветер зыблет своенравней,Им был вызван страх недавний, ветром, только и всего.Успокойся, сердце! взглянем, что там, только и всего,Взглянем, больше ничего».

Растворил свое окно я, и влетел во глубь покояСтатный, древний Ворон, крыльев шумом славя торжество.Поклониться не хотел он, не колеблясь полетел он,Словно лорд иль леди, сел он, — сел у входа моего,Там, на белый бюст Паллады, сел у входа моего,Сел и больше ничего.

Я, с улыбкой, мог дивиться, как эбеновая птица,В строгой важности, сурова и горда была тогда.«Ты, — сказал я, — лыс и черен, но не робок и упорен,Древний, вещий Ворон, странник с берегов, где Ночь всегда!Как же ты, в стране Плутона, пышно прозван?» Он тогдаКаркнул: «Больше никогда!»

Птица ясно прокричала, изумив меня немало.Пусть ответ был без значенья, и слова не шли сюда,Но кому ж благословенье было — ведать посещеньеПтицы, что над дверью сядет, величава и горда,Что на белом бюсте сядет, величава и горда,С кличкой: «Больше никогда!»

Сев на бюст уединенно, Ворон каркал монотонноЛишь два слова, словно душу вылил в них он навсегда.Их твердя, он весь застынул, ни одним пером не двинул…Наконец, я тихо кинул: «Раньше скрылись навсегдаВсе друзья: он завтра сгинет, как Надежды, навсегда».Ворон: «Больше никогда!»

Вздрогнул я, в волненье мрачном, при ответе столь удачном.«Это — все, — сказал я, — видно, что он знает, жив годаС бедняком, кого терзали беспощадные печали,Гнали в даль и дальше гнали неудачи и нужда.К песням скорби о надеждах лишь один припев нуждаЗнала: „Больше никогда!“»

Я, с улыбкой, мог дивиться, как глядит мне в душу птица.Быстро кресло подкатил я против птицы, сел туда;Прижимаясь к мягкой ткани, развивал я цепь мечтаний,Сны за снами; как в тумане, думал я: «Он жил года,Что ж пророчит, вещий, тощий, живший в старые года,Криком: „Больше никогда“»?

Это думал я с тревогой, но не смел шепнуть ни слогаПтице, огненные взоры чьи жгли сердце мне тогда.Это думал и иное, головой припав, в покое,На лиловый бархат; двое так сидели иногда…Но на бархат, в свете лампы, не склоняться иногдаЕй — уж больше никогда!

И казалось: клубы дыма из кадильницы незримойЗыблют руки Серафима, тихо сшедшего сюда.«Бедный! — я вскричал, — то Богом послан с ангелом тревогамОтдых, — отдых, чтоб немного ты вкусил забвенья! Да?Пей, о пей тот сладкий отдых! Позабудь Ленору! Да?»Ворон: «Больше никогда!»

«Вещий! — я вскричал. — Зачем он — прибыл, птица или демон?Искусителем ли послан, бурей пригнан ли сюда,Я борюсь, хоть полн уныний: в этой проклятой пустыне,Здесь, где властен Ужас ныне, скажет пусть, молю, когдаВ Галааде мир найду я? Свой бальзам найду, когда?»Ворон: «Больше никогда!»

«Вещий! — я вскричал. — Зачем он — прибыл, птица или демон?Ради Неба, что над нами, часа Страшного Суда,Скажет пусть душе печальной: я, в Раю, в отчизне дальной,Встречу ль образ идеальный, что меж ангелов всегда?Чистый образ, что „Ленора“ ангелы зовут всегда?»Ворон: «Больше никогда!»

«Будь то слово — знак разлуки! — я вскричал, ломая руки. —Возвратись, злой дух, под бурю, к берегам, где Ночь всегда!Не оставь здесь перьев черных, как следов от слов позорных,Не хочу друзей тлетворных! С бюста — прочь, и навсегда!Вынь из сердца клюв, умчи свой — с двери образ навсегда!»Ворон: «Больше никогда!»

И, как будто с бюстом слит он, все сидит он, все сидит он,Черный Ворон, там, над входом, с белым бюстом слит всегда.Светом лампы озаренный, смотрит, словно демон сонный;Тень ложится удлиненно, на полу дрожит года,И не встать душе из тени, что, дрожа, лежит года, —Знаю: больше никогда!

Апрель, 1915. Варшава.