Войнаровский (Рылеев)

…Nessun maggior doloreChe ricordarsi del tempo feliceNella miseria…

Dante

А. А. БестужевуКак странник грустный, одинокий,В степях Аравии пустой,Из края в край с тоской глубокойБродил я в мире сиротой.Уж к людям холод ненавистныйПриметно в душу проникал,И я в безумии дерзалНе верить дружбе бескорыстной.Незапно ты явился мне:Повязка с глаз моих упала;Я разуверился вполне,И вновь в небесной вышинеЗвезда надежды засияла.

Прими ж плоды трудов моих,Плоды беспечного досуга;Я знаю, друг, ты примешь ихСо всей заботливостью друга.Как Аполлонов строгий сын,Ты не увидишь в них искусства:Зато найдешь живые чувства, —Я не Поэт, а Гражданин.

В стране метелей и снегов,На берегу широкой Лены,Чернеет длинный ряд домовИ юрт бревенчатые стены.Кругом сосновый частоколПоднялся из снегов глубоких,И с гордостью на дикий долГлядят верхи церквей высоких;Вдали шумит дремучий бор,Белеют снежные равнины,И тянутся кремнистых горРазнообразные вершины…

Всегда сурова и дикаСих стран угрюмая природа;Ревет сердитая река,Бушует часто непогода,И часто мрачны облака…

Никто страны сей безотрадной,Обширной узников тюрьмы,Не посетит, боясь зимыИ продолжительной и хладной.Однообразно дни ведетЯкутска житель одичалый;Лишь раз иль дважды в круглый год,С толпой преступников усталой,Дружина воинов придет;Иль за якутскими мехами,Из ближних и далеких стран,Приходит с русскими купцамиВ забытый город караван.На миг в то время оживитсяЯкутск унылый и глухой;Все зашумит, засуетится,Народы разные толпой:Якут и юкагир пустынный,Неся богатый свой ясак,Лесной тунгуз и с пикой длиннойСибирский строевой козак.

Тогда зима на миг единыйОт мест угрюмых отлетит,Безмолвный лес заговорит,И чрез зеленые долиныПо камням Лена зашумит.Так посещает в подземельеПочти убитого тоскойСтрадальца-узника поройДуши минутное весельеТак в душу мрачную влетитПодчас спокойствие ошибкойИ принужденною улыбкойЧело злодея прояснит…

Но кто украдкою из домуВ тумане раннею поройИдет по берегу крутомуС винтовкой длинной за спиной;В полукафтанье, в шапке чернойИ перетянут кушаком,Как стран Днепра козак проворныйВ своем наряде боевом?Взор беспокойный и угрюмый,В чертах суровость и тоска,И на челе его слегкаТревожные рисует думыСудьбы враждующей рука.Вот к западу простер он руки;В глазах вдруг пламень засверкал,И с видом нестерпимой муки,В волненье сильном он сказал:

«О край родной! Поля родные!Мне вас уж боле не видать;Вас, гробы праотцев святые,Изгнаннику не обнимать.Горит напрасно пламень пылкий,Я не могу полезным быть:Средь дальней и позорной ссылкиМне суждено в тоске изныть.

О край родной! Поля родные!Мне вас уж боле не видать;Вас, гробы праотцев святые,Изгнаннику не обнимать».Сказал; пошел по косогору;Едва приметною тропойПоворотил к сырому боруИ вот исчез в глуши лесной.Кто ссыльный сей, никто не знает;Давно в страну изгнанья он,Молва народная вещает,В кибитке крытой привезен.Улыбки не видать приветнойНа незнакомце никогда,И поседели уж приметноЕго и ус и борода.Он не варнак; смотри: не видноПечати роковой на нем,Для человечества постыдной,В чело вклейменной палачом.Но вид его суровей вдвое,Чем дикий вид чела с клеймом;Покоен он — но так в покоеБайкал пред бурей мрачным днем,Как в час глухой и мрачной ночи,Когда за тучей месяц спит,Могильный огонек горит, —Так незнакомца блещут очи.Всегда дичится и молчит,Один, как отчужденный, бродит,Ни с кем знакомства не заводит,На всех сурово он глядит…

В стране той хладной и дубравнойВ то время жил наш Миллер славный:В укромном домике, в тиши,Работал для веков в глуши,С судьбой боролся своенравнойИ жажду утолял души.Из родины своей далекойВ сей край пустынный завлеченК познаньям страстию высокой,Здесь наблюдал природу он.В часы суровой непогодыЛюбил рассказы стариковПро Ермака и Козаков,Про их отважные походыПо царству хлада и снегов.Как часто, вышедши из дому,Бродил по целым он часамПо океану снеговомуИли по дебрям и горам.Следил, как солнце, яркий пламеньРазлив по тверди голубой,На миг за Кангалацкий каменьУходит летнею порой.Все для пришельца было ново:Природы дикой красота,Климат жестокий и суровыйИ диких нравов простота.

Однажды он в мороз трескучий,Оленя гнав с сибирским псом,Вбежал на лыжах в лес дремучий —И мрак и тишина кругом!Повсюду сосны вековыеИль кедры в инее седом;Сплелися ветви их густыеНепроницаемым шатром.Не видно из лесу дороги…Чрез хворост, кочки и снегаОлень несется быстроногий,Закинув на спину рога,Вдали меж; соснами мелькает.Летит!.. Вдруг выстрел!.. Быстрый бегОлень внезапно прерывает…Вот зашатался — и на снегОкровавленный упадает.Смущенный Миллер робкий взорТуда, где пал олень, бросает,Сквозь чащу, ветви, дичь и бор,И зрит: к оленю подбегаетС винтовкой длинною в руке,Окутанный дохою чернойИ в длинношерстном чебаке,Охотник ловкий и проворный…

То ссыльный был. Угрюмый взгляд,Вооруженье и нарядИ незнакомца вид унылый —Все душу странника страшило.Но, трепеща в глуши леснойБлуждать один, путей не зная,Преодолел он ужас свойИ быстрой полетел стрелой,Бег к незнакомцу направляя.«Кто б ни был ты, — он так сказал, —Будь мне вожатым, ради бога;Гнав зверя, я с тропы сбежалИ в глушь нечаянно попал;Скажи, где на Якутск дорога?»— «Она осталась за тобой,За час отсюда, в ближнем доле;Кругом всё дичь и лес густой,И вряд ли до ночи глухойУспеешь выбраться ты в поле;Уже вечерняя пора…Но мы вблизи заимки скудной:Пойдем — там в юрте до утраТы отдохнешь с охоты трудной».Они пошли. Все глуше лес,Все реже виден свод небес…Погасло дневное светило;Настала ночь… Вот месяц всплыл,И одинокий и унылый,Дремучий лес осеребрилИ юрту путникам открыл.Пришли — и ссыльный, торопливоВошед в угрюмый свой приют,Вдруг застучал кремнем в огниво,И искры сыпались на трут,Мрак освещая молчаливый,И каждый в сталь удар кремняВ углу обители пустыннойТо дуло озарял ружья,То ратовище пальмы длинной,То саблю, то конец копья.Глаз с незнакомца не спуская,Близ двери Миллер перед ним,В душе невольный страх скрывая,Стоит и нем и недвижим…Вот, вздув огонь, пришлец суровыйПроворно жирник засветил,Скамью придвинул, стол сосновыйПростою скатертью накрылИ с лаской гостя посадил.И вот за трапезою сытной,В хозяина вперяя взор,Заводит странник любопытныйС ним о Сибири разговор.В какое ж Миллер удивленьеБыл незнакомцем приведен, —И кто бы не был поражен:Стран европейских просвещеньеВ лесах сибирских встретил он!Покинув родину, с тоскоюДва года Миллер, как чужой,Бродил бездомным сиротоюВ стране забытой и глухой,Но тут, в пустыне отдаленной,Он неожиданно, в глуши,Впервые мог тоску душиОтвесть беседой просвещенной.При строгой важности лица,Слова, высоких мыслей полны,Из уст седого пришлецаВ избытке чувств текли, как волны.В беседе долгой и живойГлаза у обоих сверкали;Они друг друга понималиИ, как друзья, в глуши леснойВзаимно души открывали.Усталый странник позабылИ поздний час, и сон отрадный,И, слушать незнакомца жадный,Казалось, весь вниманье был.

«Ты знать желаешь, добрый странник,Кто я и как сюда попал? —Так незнакомец продолжал: —Того до сей поры изгнанникЗдесь никому не поверял.Иных здесь чувств и мнений люди:Они не поняли б меня,И повесть мрачная мояНе взволновала бы их груди.Тебе же тайну вверю яИ чувства сердца обнаружу, —Ты в родине, как должно мужу,Наукой просветил себя.Ты все поймешь, ты все оценишьИ несчастливцу не изменишь…

Дивись нее, странник молодой,Как гонит смертных рок свирепый:В одежде дикой и простой,Узнай, сидит перед тобойИ друг и родственник Мазепы!Я Войнаровский. Обо мнеИ о судьбе моей жестокойТы, может быть, в родной странеСлыхал не раз, с тоской глубокой…Ты видишь: дик я и угрюм,Брожу, как остов, очи впали,И на челе бразды печали,Как отпечаток тяжких дум,Страдальцу вид суровый дали.Между лесов и грозных скал,Как вечный узник, безотраден,Я одряхлел, я одичал,И, как климат сибирский, сталВ своей душе жесток и хладен.Ничто меня не веселит,Любовь и дружество мне чужды,Печаль свинцом в душе лежит,Ни до чего нет сердцу нужды.Бегу, как недруг, от людей;Я не могу снести их вида:Их жалость о судьбе моейМне нестерпимая обида.Кто брошен в дальние снегаЗа дело чести и отчизны,Тому сноснее укоризны,Чем сожаление врага.. . . . . . . . . . . . . . .

И ты печально не гляди,Не изъявляй мне сожаленье,И так жестоко не будиВ моей измученной грудиТоски, уснувшей на мгновенье.Признаться ль, странник: я б желал,Чтоб люди узника чуждались,Чтоб взгляд мой душу их смущал,Чтобы меня средь этих скал,Как привидения, пугались.Ах! может быть, тогда покойСдружился бы с моей душой…Но знал и я когда-то радость,И от души людей любил,И полной чашею испилЛюбви и тихой дружбы сладость.Среди родной моей земли,На лоне счастья и свободы,Мои младенческие годыРучьем игривым протекли;Как легкий сон, как привиденье,За ними радость на мгновенье,А вместе с нею суеты,Война, любовь, печаль, волненьеИ пылкой юности мечты.

Враг хищных крымцев, враг поляков,Я часто за Палеем вслед,С ватагой храбрых гайдамаков,Искал иль смерти, иль побед.Бывало, кони быстроногиВ степях и диких и глухих,Где нет жилья, где нет дороги,Мчат вихрем всадников лихих.Дыша любовью к дикой воле,Бодры и веселы без сна,Мы воздухом питались в полеИ малой горстью толокна.В неотразимые наездыНам путь указывали звезды,Иль шумный ветер, иль курган;И мы, как туча громовая,Внезапно и от разных стран,Пустыню воплем оглашая,На вражий наезжали стан,Дружины грозные громили,Селения и грады в прах,И в земли чуждые вносилиОпустошение и страх.Враги везде от нас бежалиИ, трепеща постыдных уз,Постыдной данью покупалиУ нас сомнительный союз.

Однажды, увлечен отвагой,Я, с малочисленной ватагойНеустрашимых удальцов,Ударил на толпы врагов.Бой длился до ночи. ПолякиУже смешалися в рядахИ, строясь дале, на холмах,Нам уступали поле драки.Вдруг слышим крымцев дикий глас…Поля и стонут и трясутся…Глядим — со всех сторон на насТолпы враждебные несутся…В одно мгновенье тучи стрелВ дружину нашу засвистали;Вотще я устоять хотел, —Враги все боле нас стесняли,И, наконец, покинув бой,Мы степью дикой и. пустойРассыпались и побежали…Погоню слыша за собой,И раненый и изнуренный,Я на коне летел стрелой,Страшася в плен попасть презренный.Уж Крыма хищные сыныЗа мною гнаться перестали;За рубежом родной страныУж хутора вдали мелькали.Уж в куренях я зрел огонь,Уже я думал — вот примчался!Как вдруг мой изнуренный коньОстановился, зашаталсяИ близ границ страны роднойНа землю грянулся со мной…

Один, вблизи степной могилы,С конем издохнувшим своим,Под сводом неба голубымЛежал я мрачный и унылый.Катился градом пот с чела,Из раны кровь ручьем текла…Напрасно, помощь призывай,Я слабый голос подавал;В степи пустынной исчезая,Едва родясь, он умирал.

Все было тихо… Лишь могилаУныло с ветром говорила.И одинока и бледна,Плыла двурогая лунаИ озаряла сумрак ночи.Я без движения лежал;Уж я, казалось, замирал;Уже, заглядывая в очи,Над мною хищный вран летал…Вдруг слышу шорох за курганомИ зрю: покрытая серпяном,Козачка юная стоит,Склоняясь робко надо мною,И на меня с немой тоскоюИ нежной жалостью глядит.

О незабвенное мгновенье!Воспоминанье о тебе,Назло враждующей судьбе,И здесь страдальцу упоенье!Я не забыл его с тех пор:Я помню сладость первой встречи,Я помню ласковые речиИ полный состраданья взор.Я помню радость девы неясной,Когда страдалец безнадежныйБыл под хранительную сеньСнесен к отцу ее в курень.С какой заботою ходилаОна за страждущим больным;С каким участием живымМои желания ловила.Я все утехи находилВ моей козачке черноокой;В ее словах я негу пилИ облегчал недуг жестокий.В часы бессонницы моейОна, приникнув к изголовью,Сидела с тихою любовьюИ не сводя с меня очей.В час моего успокоеньяОна ходила собирать.Степные травы и коренья,Чтоб ими друга врачевать.Как часто неясно и приветноНа мне прекрасный взор бродил,И я козачку неприметноДушою пылкой полюбил.В своей невинности сначалаОна меня не понимала;Я тосковал, кипела кровь!Но скоро пылкая любовьИ в милой деве запылала…Настала счастия пора!Подругой юной исцеленный,С душой, любовью упоенной,Я обновленный встал с одра.Недолго мы любовь таили,Мы скоро жар сердец своихЕе родителям открылиИ на союз сердец просилиБлагословения у них.Три года молнией промчалисьПод кровом хижины простой;С моей подругой молодойНи разу мы не разлучались.Среди пустынь, среди степей,В кругу резвящихся детей,На мирном лоне сладострастья,С козачкой милою моейВполне узнал я цену счастья.Угрюмый гетман нас любил,Как дед, дарил малюток милыхИ, наконец, из мест унылыхВ Батурин нас переманил.

Все шло обычной чередой.Я счастлив был; но вдруг покойИ счастие мое сокрылось:Нагрянул Карл на Русь войной —Все на Украине ополчилось,С весельем все летят на бой;Лишь только мраком и тоскойЧело Мазепы обложилось.Из-под бровей нависших сталСверкать какой-то пламень дикий;Угрюмый с нами, он молчалИ равнодушнее внималПолков приветственные клики.

Вину таинственной тоскиВотще я разгадать старался, —Мазепа ото всех скрывался,Молчал — и собирал полки.Однажды позднею пороюОн в свой дворец меня призвал.Вхожу — и слышу: «Я желалДавно беседовать с тобою;Давно хотел открыться яИ важную поверить тайну;Но наперед заверь меня,Что ты, при случае, себяНе пожалеешь за Украину».«Готов все жертвы я принесть, —Воскликнул я, — стране родимой;Отдам детей с женой любимой;Себе одну оставлю честь».Глаза Мазепы засверкали,Как пред рассветом ночи мгла,С его угрюмого челаСбежало облако печали.Сжав руку мне, он продолжал:«Я зрю в тебе Украины сына;Давно прямого гражданинаЯ в Войнаровском угадал.Я не люблю сердец холодных:Они враги родной стране,Враги священной старине, —Ничто им бремя бед народных.Им чувств высоких не дано,В них нет огня душевной силы,От колыбели до могилыИм пресмыкаться суждено.Ты не таков, я это вижу;Но чувств твоих я не унижу,Сказав, что родину моюЯ более, чем ты, люблю.Как должно юному герою,Любя страну своих отцов,Женой, детями и собоюТы ей пожертвовать готов…Но я, но я, пылая местью,Ее спасая от оков,Я жертвовать готов ей честью.Но к тайне приступить пора.Я чту Великого Петра;Но — покорялся судьбине,Узнай: я враг ему отныне!..Шаг этот дерзок, знаю я;От случая всему решенье,Успех не верен, — и меняИль слава ждет, иль поношенье!Но я решился: пусть судьбаГрозит стране родной злосчастьем, —Уж близок час, близка борьба,Борьба свободы с самовластьем!»Началом бед моих былаСия беседа роковая!С тех пор пора утех пропила,С тех пор, о родина святая,Лишь ты всю душу заняла!Мазепе предался я слепо,И, друг отчизны, друг добра,Я поклялся враждой свирепойПротив Великого Петра.Ах, может, был я в заблужденье,Кипящей ревностью горя;Но я в слепом ожесточеньеТираном почитал царя…Быть может, увлеченный страстью,Не мог я цену дать емуИ относил то к самовластью,Что свет отнес к его уму.Судьбе враждующей послушен,Переношу я жребий свой,Но, ах! вдали страны родной,Могу ль всегда быть равнодушен?Рожденный с пылкою душой,Полезным быть родному краю,С надеждой славиться войной,Я бесполезно изнываюВ стране пустынной и чужой.Как тень, везде тоска за мною,Уж гаснет огнь моих очей.И таю я, как лед весноюОт распаляющих лучей.Душе честолюбивой бремяВести с бездействием борьбу;Но как ужасно знать до времяСвою ужасную судьбу!Судьбу — всю жизнь влача в кручине,Тая тоску в душе своей,Зреть гроб в безбрежной сей пустыне,Далёко от родных степей…Почто, почто в битве кровавой,Летая гордо на коне,Не встретил смерти под Полтавой?Почто с бесславием иль славойЯ не погиб в родной стране?Увы! умру в сем царстве ночи!Мне так сулил жестокий рок;Умру я — и чужой песокИзгнанника засыплет очи!»

Уж было ясно и светло,Мороз стрелял в глуши дубравы,По небу серому теклоСветило дня, как шар кровавый.Но в юрту день не проникал;Скользя сквозь ветви древ густые,Едва на окна ледяныеЛуч одинокий ударял.Знакомцы новые сиделиУже давно пред очагом;Дрова сосновые дотлели,Лишь угли красные блестелиПорою синим огоньком.Недвижно добрый странник внемлетСтрадальца горестный рассказ,И часто гнев его объемлетИль слезы падают из глаз…«Видал ли ты, когда весной,Освобожденная из плена,В брегах крутых несется Лена,Когда, гоня волну волнойИ разрушая все преграды,Ломает льдистые громадыИль, поднимая дикий вой,Клубится и бугры вздымает,Утесы с ревом отторгаетИ их уносит за собой,Шумя, в неведомые степи?Так мы, свои разрушив цепи,На глас отчизны и вождей,Ниспровергая все препоны,Помчались защищать законыСреди отеческих степей.Летая за гремящей славой,Я жизни юной не щадил,Я степи кровью обагрилИ свой булат в войне кровавойО кости русских притупил.

Мазепа с северным героемДавал в Украине бой за боем.Дымились кровию поля,Тела разбросанные гнили,Их псы и волки теребили;Казалась трупом вся земля!Но все усилья тщетны были:Их ум Петров преодолел;Час битвы роковой приспел —И мы отчизну погубили!Полтавский гром загрохотал…Но в грозной битве Карл свирепыйПротив Петра не устоял!Разбит, впервые он бежал;Вослед ему — и мы с Мазепой.Почти без отдыха пять днейБежали мы среди степей,Бояся вражеской погони;Уже измученные кониСлужить отказывались нам.Дрожа от стужи по ночам,Изнемогая в день от зноя,Едва сидели мы верхом…Однажды в полночь под лескомМы для минутного покояОстановились за Днепром.Вокруг синела степь глухая,Луну затмили облака,И, тишину перерывая,Шумела в берегах река.На войлоке простом и грубом,Главою на седло склонен,Усталый Карл дремал под дубом,Толпами ратных окружен.Мазепа пред костром сосновым,Вдали, на почерневшем пне,Сидел в глубокой тишинеИ с видом мрачным и суровым,Как другу, открывался мне:

«О, как неверны наши блага!О, как подвластны мы судьбе!Вотще в душах кипит отвага:Уже настал конец борьбе.Одно мгновенье все решило,Одно мгновенье погубилоНавек страны моей роднойНадежду, счастье и покой…Но мне ли духом унижаться?Не буду рока я рабом;Мазепе ль с роком не сражаться,Когда сражался я с Петром?Так, Войнаровский, испытаю,Покуда длится жизнь моя,Все способы, все средства я,Чтобы помочь родному краю.Спокоен я в душе своей:И Петр и я — мы оба правы;Как он, и я живу для славы,Для пользы родины моей».

Замолкнул он; глаза сверкали;Дивился я его уму.Дрова, треща, уж догорали.Мазепа лег, но вдруг к немуДвух пленных козаки примчали.Облокотяся, вождь седой,Волнуем тайно мрачной думой,Спросил, взглянув на них угрюмо:«Что нового в стране родной?»

«Я из Батурина недавно, —Один из пленных отвечал, —Народ Петра благословлялИ, радуясь победе славной,На стогнах шумно пировал.Тебя ж, Мазепа, как Иуду,Клянут украинцы повсюду;Дворец твой, взятый на копье,Был предан нам на расхищенье,И имя славное твоеТеперь — и брань и поношенье!»

В ответ, склонив на грудь главу,Мазепа горько улыбнулся;Прилег, безмолвный, на травуИ в плащ широкий завернулся.Мы все с участием живым,За гетмана пылая местью,Стояли молча перед ним,Поражены ужасной вестью.Он приковал к себе сердца:Мы в нем главу народа чтили,Мы обожали в нем отца,Мы в нем отечество любили.Не знаю я, хотел ли онСпасти от бед народ УкраиныИль в ней себе воздвигнуть трон, —Мне гетман не открыл сей тайны.Ко нраву хитрого вождяУспел я в десять лет привыкнуть;Но никогда не в силах яБыл замыслов его проникнуть.Он скрытен был от юных дней,И, странник, повторю: не знаю,Что в глубине души своейГотовил он родному краю.Но знаю то, что, затаяЛюбовь, родство и глас природы,Его сразил бы первый я,Когда б он стал врагом свободы.С рассветом дня мы снова в путьПомчались по степи унылой.Как тяжко взволновалась грудь,Как сердце юное заныло,Когда рубеж страны роднойУзрели мы перед собой!

В волненье чувств, тоской томимый,Я, как ребенок, зарыдалИ, взявши горсть земли родимой,К кресту с молитвой привязал.«Быть может, — думал я, рыдая, —Украины мне уж не видать!Хоть ты, земля родного края,Меня в чужбине утешая,От грусти будешь врачевать,Отчизну мне напоминая…»Увы! предчувствие сбылось:Судьбы веленьем самовластнойС тех пор на родине прекраснойМне побывать не довелось…

В стране глухой, в стране безводной,Где только изредка ковыльПо степи стелется бесплодной,Мы мчались, поднимая пыль.Коней мы вовсе изнурили,Страдал увенчанный беглец,И с горстью шведов наконецВ Бендеры к туркам мы вступили.Тут в страшный недуг гетман впал;Он непрестанно трепетал,И, взгляд кругом бросая быстрый,Меня и Орлика он звалИ, задыхаясь, уверял,Что Кочубея видит с Искрой.

«Вот, вот они!.. При них палач! —Он говорил, дрожа от страху: —Вот их взвели уже на плаху,Кругом стенания и плач…Готов уж исполнитель муки;Вот засучил он рукава,Вот взял уже секиру в руки…Вот покатилась голова…И вот другая!.. Все трепещут!Смотри, как страшно очи блещут!..»

То в ужасе порой с одраБросался он в мои объятья:«Я вижу грозного Петра!Я слышу страшные проклятья!Смотри: блестит свечами храм,С кадильниц вьется фимиам…Митрополит, грозящий взором,Так возглашает с громким хором:«Мазепа проклят в род и род:Он погубить хотел народ!»

То, трепеща и цепенея,Он часто зрел в глухую ночьЖену страдальца КочубеяИ обольщенную их дочь.В страданьях сих изнемогая,Молитву громко он читал,То горько плакал и рыдал,То, дикий взгляд на всех бросая,Он, как безумный, хохотал.То, в память приходя порою,Он очи, полные тоскою,На нас уныло устремлял.

В девятый день приметно сталоСтрадальцу под вечер трудней;Изнеможенный и усталый,Дышал он реже и слабей;Томим болезнию своей,Хотел он скрыть, казалось, муку…К нему я бросился, взял руку, —Увы! она уже былаИ холодна и тяжела!Глаза, остановись, смотрели,Пот проступал, он отходил…Но вдруг, собрав остаток сил,Он приподнялся на постелиИ, бросив пылкий взгляд на нас:«О Петр! О родина!» — воскликнул.Но с сим в страдальце замер глас,Он вновь упал, главой поникнул,В меня недвижный взор вперилИ вздох последний испустил…Без слез, без чувств, как мрамор хладный,Перед умершим я стоял.Я ум и память потерял,Убитый грустью безотрадной…

День грустных похорон настал:Сам Карл, и мрачный и унылый,Вождя Украины до могилыС дружиной шведов провожал.Козак и швед равно рыдали;Я шел, как тень, в кругу друзей.О странник! Все предузнавали,Что мы с Мазепой погребалиСвободу родины своей.Увы! последний долг героюЧрез силу я отдать успел.В тот самый день внезапно мноюНедуг жестокий овладел.Я был уж на краю могилы;Но жизнь во мне зажглась опять,Мои возобновились силы,И снова начал я страдать.Бендеры мне противны стали,Я их покинул и летелОт земляков в чужой предел,Рассеять мрак своей печали.Но, ах, напрасно! Рок за мнойС неотразимою бедой,Как дух враждующий, стремился:Я схвачен был толпой врагов —И в вечной ссылке очутилсяСреди пустынных сих лесов…

Уж много лет прошло в изгнанье.В глухой и дикой сторонеСпасение и упованьеБыла святая вера мне.

Я привыкал к несчастной доле;Лишь об Украине и родных,Украдкой от врагов моих,Грустил я часто поневоле.Что сталось с родиной моей?Кого в Петре — врага иль другаОна нашла в беде своей?Где слезы льет моя подруга?Увижу ль я своих друзей?..Так я души покой минутныйВ своем изгнанье возмущалИ от тоски и думы смутной,Покинув город бесприютный,В леса и дебри убегал.В моей тоске, в моем несчастье,Мне был отраден шум лесов,Отрадно было мне ненастье,И вой грозы, и плеск валов.Во время бури заглушалаБорьба стихий борьбу души;Она мне силы возвращала,И на мгновение, в глуши,Душа страдать переставала.

Раз у якутской юрты яСтоял под сосной одинокой;Буран шумел вокруг меня,И свирепел мороз жестокой;Передо мной скалы и лесГрядой тянулися безбрежной;Вдали, как море, с степью снежнойСливался темный свод небес.От юрты вдаль тальник кудрявыйПод снегом стлался, между горВ боку был виден черный борИ берег Лены величавый.Вдруг вижу: женщина идет,Дохой убогою прикрыта,И связку дров едва несет,Работой и тоской убита.Я к ней, и что же?.. УзнаюВ несчастной сей, в мороз и вьюгу,Козачку юную мою,Мою прекрасную подругу!..

Узнав об участи моей,Она из родины своейПошла искать меня в изгнанье.О странник! Тяжко было ейНе разделять со мной страданье.Встречала много на путиОна страдальцев знаменитых,Но не могла меня найти:Увы! я здесь в числе забытых.Закон велит молчать, кто я,Начальник сам того не знает.Об том и спрашивать меняНикто в Якутске не дерзает.

И добрая моя жена,Судьбой гонимая жестокой,Была блуждать осуждена,Тая тоску в душе высокой.

Ах, говорить ли, странник мой,Тебе об радости печальнойПри встрече с доброю женойВ стране глухой, в стране сей дальней?Я ожил с нею; но детейЯ не нашел уже при ней.Отца и матери страданьяИм не судил узнать творец;Они, не зрев страны изгнанья,Вкусили радостный конец.

С моей подругой возвратилосьДуше спокойствие опять:Мне будто легче становилось;Я начал реже тосковать.Но, ах! не долго счастье длилось,Оно, как сон, исчезло вдруг.Давно закравшийся недугВ младую грудь подруги милойС весной приметно стал сближатьЕе с безвременной могилой.Тут мне судил творец узнатьВсю доброту души прекраснойМоей страдалицы несчастной.Болезнию изнурена,С какой заботою онаСвои страданья скрыть старалась:Она шутила, улыбалась,О прежних говорила днях,О славном дяде, о детях.К ней жизнь, казалось, возвращаласьС порывом пылких чувств ея;Но часто, тайно от меня,Она слезами обливалась.Ей жизнь и силы возвратитьЯ небеса молил напрасно —Судьбы ничем не отвратить.Настал для сердца час ужасный!«Мой друг! — сказала мне она. —Я умираю, будь покоен;Нам здесь печаль была дана;Но, друг, есть лучшая страна:Ты по душе ее достоин.О! там мы свидимся опять!Там ждет награда за страданья,Там нет ни казней, ни изгнанья,Там нас не будут разлучать».Она умолкла. Вдруг приметноСтал угасать огонь очей.И, наконец, вздохнув сильней,Она с улыбкою приветнойУвяла в цвете юных лет,Безвременно, в Сибири хладной,Как на иссохшем стебле цветВ теплице душной, безотрадной.

Могильный, грустный холм еяБлиз юрты сей насыпал я.С закатом солнца я пороюНа нем в безмолвии сижуИ чудотворною мечтоюЛета протекшие бужу.Все воскресает предо мною:Друзья, Мазепа, и война,И с чистою своей душоюНевозвратимая жена.

О странник! Память о подругеСтрадальцу бодрость в душу льет;Он равнодушней смерти ждетИ плачет сладостно о друге.Как часто вспоминаю яНад хладною ее могилойИ свойства добрые ея,И пылкий ум, и образ милой!С какою страстию она,Высоких помыслов полна,Свое отечество любила.С какою живостью об нем,В своем изгнанье роковом,Она со мною говорила!Неутолимая печальЕе, тягча, снедала тайно;Ее тоски не зрел москаль —Она ни разу и случайноВрага страны своей роднойПорадовать не захотелаНи тихим вздохом, ни слезой.Она могла, она умелаГражданкой и супругой бытьИ жар к добру души прекрасной,В укор судьбине самовластной,В самом страданье сохранить.

. . . . . . . . . . . . . . . .С утратой сей, от бед усталой,С душой для счастия увялой,Я веру в счастье потерял;Я много горя испытал,Но, тяжкой жизнью недовольный,Как трус презренный, не искалСпасенья в смерти самовольной.Не раз встречал я смерть в боях;Она кругом меня ходилаИ груды трупов громоздилаВ родных украинских степях.Но никогда, ей в очи глядя,Не содрогнулся я душой;Не забывал, стремяся в бой,Что мне Мазепа друг и дядя.Чтить Брута с детства я привык:Защитник Рима благородный,Душою истинно свободный,Делами истинно велик.Но он достоин укоризны:Свободу сам он погубил —Он торжество врагов отчизныСамоубийством утвердил.Ты видишь сам, как я страдаю,Как жизнь в изгнанье тяжела;Мне б смерть отрадою была, —Но жизнь и смерть я презираю…Мне надо жить; еще во мнеГорит любовь к родной стране, —Еще, быть может, друг народаСпасет несчастных земляков,И, достояние отцов,Воскреснет прежняя свобода!..»Тут Войнаровский замолчал;С лица исчезнул мрак печали,Глаза слезами засверкали,И он молиться тихо стал.Гость просвещенный угадал,Об чем страдалец сей молился;Он сам невольно прослезилсяИ несчастливцу руку дал,В душе с тоской и грустью сильнойВ знак дружбы верной, домогильной…

Дни уходили с быстротой.Зима обратно налетелаИ хладною рукой оделаПрироду в саван снеговой.В пустыне странник просвещенныйСтрадальца часто навещал,Тоску и грусть с ним разделялИ об Украине незабвенной,Как сын Украины, он мечтал.

Однажды он в уединеньеС отрадной вестью о прощеньеК страдальцу-другу поспешал.Мороз трещал. Глухой тропоюОлень пернатою стрелоюЕго на быстрой нарте мчал.Уже он ловит жадным взоромСквозь ветви древ, в глуши лесной,Кров одинокий и простойС полуразрушенным забором.

«С каким восторгом сладким яСкажу: окончены страданья!Мой друг, покинь страну изгнанья!Лети в родимые края!Там ждут тебя, в стране прекрасной,Благословенье земляков.И круг друзей с душою ясной,И мирный дом твоих отцов!»Так добрый Миллер предавалсяДорогой сладостным мечтам.Но вот он к низким воротамПустынной хижины примчался.Никто встречать его нейдет.Он входит в двери. Луч приветныйСквозь занесенный снегом ледУкрадкой свет угрюмый льет:Все пусто в юрте безответной;Лишь мрак и холод в ней живет.«Все в запустенье! — мыслит странник. —Куда ж сокрылся ты, изгнанник?»И, думой мрачной отягчен,Тревожим тайною тоскою,Идет на холм могильный он, —И что же видит пред собою?Под наклонившимся крестом,С опущенным на грудь челом,Как грустный памятник могилы,Изгнанник, мрачный и унылый,Сидит на холме гробовомВ оцепененье роковом:В глазах недвижных хлад кончины,Как мрамор, лоснится чело,И от соседственной долиныУж мертвеца до половиныПушистым снегом занесло.

5 В стране той хладной и дубравнойВ то время жил наш Миллер славный.

Ой, пье Палий, ой пье Семен да головоньку клонит,А Мазепин чура Палию Семену кайданы готовит.